Неточные совпадения
Молодой адъютант, приятель Вронского, через которого она получала сведения и который через
графиню Лидию Ивановну надеялся получить концессию, сказал ей, что они кончили свои дела и уезжают на другой день.
— Трудиться для Бога, трудами, постом спасать душу, — с гадливым презрением сказала
графиня Лидия Ивановна, — это дикие понятия наших монахов… Тогда как это нигде не сказано. Это гораздо проще и легче, — прибавила она, глядя на Облонского с тою самою ободряющею улыбкой, с которою она при Дворе ободряла
молодых, смущенных новою обстановкой фрейлин.
Мать Вронского, узнав о его связи, сначала была довольна — и потому, что ничто, по ее понятиям, не давало последней отделки блестящему
молодому человеку, как связь в высшем свете, и потому, что столь понравившаяся ей Каренина, так много говорившая о своем сыне, была всё-таки такая же, как и все красивые и порядочные женщины, по понятиям
графини Вронской.
— Ах, да, знаете, один
молодой человек, прекрасный, просился. Не знаю, почему сделали затруднение. Я хотела просить вас, я его знаю, напишите, пожалуйста, записку. Он от
графини Лидии Ивановны прислан.
Графиня Лидия Ивановна очень
молодою восторженною девушкой была выдана замуж за богатого, знатного, добродушнейшего и распутнейшего весельчака.
Меня взяла в ложу бельэтажа тетка со стороны отца, и я изображал из себя
молодого человека во фраке. Тут было все тогдашнее светское общество. В литерной ложе дочь генерал-губернатора,
графиня Нессельроде, тогдашняя львица, окруженная всегда мужчинами, держала себя совершенно по-домашнему, так же как и ее кавалеры.
В мягких, глубоких креслах было покойно, огни мигали так ласково в сумерках гостиной; и теперь, в летний вечер, когда долетали с улицы голоса, смех и потягивало со двора сиренью, трудно было понять, как это крепчал мороз и как заходившее солнце освещало своими холодными лучами снежную равнину и путника, одиноко шедшего по дороге; Вера Иосифовна читала о том, как
молодая, красивая
графиня устраивала у себя в деревне школы, больницы, библиотеки и как она полюбила странствующего художника, — читала о том, чего никогда не бывает в жизни, и все-таки слушать было приятно, удобно, и в голову шли всё такие хорошие, покойные мысли, — не хотелось вставать.
Такого богатства
графиня никогда не видала вблизи, и все это ее, и сам генерал ее, — и
молодая была счастлива от маленького пальца на ноге до конца длиннейшего волоса в косе: так или иначе, мечты ее сбылись.
—
Графиня Наталья Федоровна Аракчеева! — бесстрастно повторил лакей, с удивлением глядя на вытаращенные, казалось, готовые выскочить из орбит глаза
молодой барыни, на покрывшую ее лицо мертвенную бледность.
В голосе
молодого офицера звучала такая бесповоротная решимость, что Зарудин и
графиня согласились.
Графиня Аракчеева улыбнулась и крепко поцеловала
молодую женщину.
Граф первые дни также был в некотором смущении, он ожидал каждый день, что сплетни грузинских кумушек, на роток которых, согласно русской пословице, нельзя было накинуть платок никакой строгостью, дойдут до его
молодой жены и ему придется, быть может, давать ей неприятное объяснение, но ровное расположение духа
графини, о чем последняя тотчас же сообщила ему, постепенно его успокоило, и он начал надеяться, что его привычки и порядок жизни ничем не будут нарушены.
— Молодая-то
графиня — порченая! — шепотом передавали друг другу грузинские крестьяне.
Сделавшись
графиней, она, конечно, ничуть не изменилась к ней и с согласия графа Алексея Андреевича, на которого не осталась без влияния задорная красота
молодой девушки, всюду таскала ее за собой в театры, на балы, и от себя не отпускала по целым неделям.
С этого дня Миша был почти неразлучен с „
молодой тетей“, как звал он
графиню.
На берегу, или около той части берега, которая выходила напротив дачи
графини Лаваль, стояли летние деревянные горы, с которых беспрестанно слетали колясочки или кресельцы на колесцах, и на них сидели большею частью пары, причем дама помещалась у кавалера на коленях и притом всегда жантильничала, выражая жантильность эту криками и визгами, между тем как кавалеры, обнаруживая чрезвычайную храбрость при слетании колесных саночек с вершины горы, заливались истерическим хохотом и сыпали бесчисленное множество немецких вицов, в остроумности которых вполне убеждены были их творцы,
молодые булочники, сапожники, портные, слесаря и прочие.
Породнившись духовно у купели новорожденного ребенка их счастливых
молодых друзей, вскоре после разбитой самоубийством Бахметьевой последней мечты о совместном счастьи, Зарудин и
графиня Аракчеева вполне, казалось, удовольствовались своей духовной близостью, своим духовным единением.
Графиня приветливо кланялась и улыбалась по сторонам. Торжественность встречи льстила ее
молодому самолюбию. Граф был мрачен, и на его губах при приветствиях мелькала деланная улыбка.
По мере рассказа подруги, Наталья Федоровна постепенно приходила в себя. Это открытие, почти циничное глумление
молодой девушки над тем светлым прошлым, которое
графиня оберегала от взгляда непосвященных посторонних людей, от прикосновения их грязных рук, как за последнее время решила она, производило на нее ощущение удара кнутом, и от этой чисто физической боли притуплялась внутренняя нравственная боль, и она нашла в себе силы деланно-равнодушным тоном заметить, когда Бахметьева кончила свой рассказ.
Лидия Павловна еще до возвращения
графини от Хвостовых сообщила мужу, Зарудину и Кудрину, что тетя Таля виделась с
молодой Хвостовой и сказала, что это не Бахметьева.
Все это мгновенно промелькнуло в уме
молодой женщины вместе с той сценой, когда ей сделалось дурно во время чтения письма Василия Васильевича Хрущева, где он упоминал о
графине Наталье Федоровне.
Образ действий Дарьи Алексеевны Хомутовой и
графини Аракчеевой по отношению к
молодой Бахметьевой не остался без подражателей среди знакомых Екатерины Петровны. Все они постепенно отшатнулись от нее вскоре после похорон ее матери и в особенности, когда слух о том, что она будет жить под одной кровлей со своим «кузеном» Талицким, пользовавшимся весьма нелестной репутацией, подтвердился на деле.
Прошла, быть может, одна минута, показавшаяся Екатерине Петровне целою вечностью. Все далекое прошлое, связанное с именем вот сейчас, сейчас имеющей войти в комнату
графини, — проносилось в уме
молодой женщины.
— Ты меня не выдашь. Ты не отомстишь мне этим за твою; разбитую жизнь… Хотя я и стою этого, но я и так достаточно наказана, — окинула
графиню молодая женщина умоляющим взглядом.
Егор Егорович с ужасом увидал, что и в присутствии
графини влияние Настасьи Федоровны на графа не только не уменьшилось, но пожалуй даже увеличилось, и
молодая законная жена Алексея Андреевича, казалось, совершенно стушевалась перед экономкой-любовницей.
И действительно, то, что наскоро передала
графине о судьбе
молодой женщины Софья Сергеевна, была одна сплошная неприкрашенная правда.
— Вы ошибаетесь,
графиня, вы принимаете меня, видимо, за другую, я первый раз имею честь вас видеть, — с трудом, сдавленным голосом произнесла
молодая женщина.
Граф и
графиня Вельские по праву
молодых хозяев дома своего тестя были незакостюмированы.
«Несчастный! — продолжала работать мысль
молодой девушки. — Красавец,
молодой, знатный, богатый, любящий и не любимый… Разве эта „святая“ поймет его, оценит, исправит, он с нею погибнет так же, как и без нее. Надо сильное чувство, чтобы вернуть его на настоящий путь, чтобы направить его способности и его состояние на полезную деятельность… Женщина должна всецело подчинить его, подчинить для его же пользы… А разве
графиня Надежда такая женщина?.. Святая…»
Матильда Францовна попробовала было над ним силу своего кокетства, неотразимую для других мужчин, но на Неволина она не произвела, к озлоблению красивой женщины, ни малейшего впечатления и таким образом увлечь
молодого врача и выпытать от него его отношения к
графине Вельской, для чего собственно и лечилась так старательно здоровая певица, не удалось.
— Оля, милая Оля! — бросилась
графиня навстречу почтительно остановившейся у двери
молодой девушки. — Да что с тобой, разве я все не та же, как и была в Москве и в нашем Дорогом Отрадном?
Холодность Надежды Корнильевны, скажем более, почти брезгливость относительно его, не уменьшали этой страсти, не уязвляли даже его самолюбия, чрезвычайно чувствительного в других случаях, но напротив, все более и более, все сильнее и сильнее тянули его к
молодой девушке, будущей
графине Вельской.
Когда
графине Клавдии или «Клодине», как звала ее
графиня Анна Ивановна, было тринадцать лет, в доме ее матери появилась княжна Зина, десятилетняя девочка, дочь покойного младшего брата
графини, князя Сергея Несвицкого, умершего
молодым вдовцом.
На этом
графиня Клодина построила свой гнусный план. Она знала, что
молодой Потемкин в Петербурге.
— Но где же
графиня? — вдруг вскрикнула Зинаида Сергеевна.
Молодой офицер с недоумением посмотрел на нее.
Графиня Клодина следила за ними во все глаза. Это было в гостиной. Она видела, как они оба смутились и растерялись. Княгиня побледнела при виде
молодого офицера и, едва, поклонившись, вышла в другую комнату.
Слух о происшедшем в Петергофе стал быстро известен в высшем свете. Вскоре она устроила, что
молодой Потемкин был ей представлен и сделал визит. Его пригласили вечером на маленький soirée.
Графиня привезла почти насильно к себе и княгиню Святозарову.
Графиня Клодина рассказала о вмешательстве в любовь
молодых людей Ивана Дементьевича Курганова.
Вошла камеристка и доложила, что комната готова.
Графиня предложила Хвалынцеву вместе осмотреть ее. Комната была и просторна и удобна. Диван, долженствовавший служить постелью, был застлан свежим прекрасным бельем и заставлен ширмами. Все это было приготовлено в какие-нибудь полчаса.
Графиня Маржецкая, одна с сыном и с двумя человеками прислуги, занимала очень просторную и очень удобно расположенную квартиру, в которой все говорило о довольстве и изобилии материальных средств
молодой хозяйки.
Слова «палачи и варвары», сопоставленные со словами «честное
молодое поколение», даже ударили его по очень тонкой струнке
молодого самолюбия, а в последние дни эта самая струнка очень часто и очень ловко задевалась
графиней Цезариной.
Чарыковский подал ему свою визитную карточку, на которой был его адрес. Хвалынцев поблагодарил его и обещал приехать. Хотя за все эти дни он уже так успел привыкнуть к своей замкнутости, которая стала ему мила и приятна постоянным обществом умной и
молодой женщины, и хотя в первую минуту он даже с затаенным неудовольствием встретил приглашение капитана, однако же поощрительный, веселый взгляд
графини заставил его поколебаться. «К тому же и она нынче не дома», — подумал он и согласился.
Вскоре в столовой за накрытым столом, на котором кипел самовар и стояли всевозможные деревенские яства,
графин с настоянной травами водкой и несколько бутылок домашней наливки, сидел Эразм Эразмович Строев и молча отдавал дань плодам искусства и забот
молодой хозяйки.
Пользуясь сном своей
молодой спутницы, Николай Герасимович стал на свободе обдумывать план отражения атаки, предпринятой против него
графиней.
— Что с вами, граф? — спросила его
графиня Рябова, одна из приближенных статс-дам императрицы —
молодая, красивая женщина, считавшая ранее графа Свянторжецкого в числе своих поклонников. — Ужели это потому, что вы влюблены?
В конце 1747 года
графиня Авдотья Даниловна поехала с мужем в Вену, куда
молодой Бестужев был отправлен с поздравлением по случаю рождения эрцгерцога Леопольда.
Графиня Станислава Феликсовна вскоре рассталась с сыном и уехала из Петербурга, а
молодой человек отдался всецело удовольствиям столичной жизни.
Графиня Екатерина Васильевна Скавронская —
молодая вдова, одна из красивейших женщин Петербурга того времени, была, как мы уже сказали, старой знакомой графа Джулио Литта.
Выдающаяся красота
графини, особенно та ленивая нега, унаследованная
молодой женщиной от своего знаменитого дяди, не могла не произвести впечатления на полного жизненных сил
молодого человека, обладавшего пылким сердцем.
Барышня подняла голову и сделала знак
молодому человеку. Он вспомнил, что от старой
графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но
графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.
Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался
молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла
графиня, совсем одетая.